2e736136

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Зеленые Горы



Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк
Зеленые горы
Из далекого прошлого
Воспоминания
I
Милые зеленые горы!.. Когда мне делается грустно, я уношусь мыслью в
родные зеленые горы, мне начинает казаться, что и небо там выше и яснее, и
люди такие добрые, и сам я делаюсь лучше. Да, я опять хожу по этим горам,
поднимаюсь на каменистые кручи, спускаюсь в глубокие лога, подолгу сижу
около горных ключиков, дышу чудным горным воздухом, напоенным ароматами
горных трав и цветов, и без конца слушаю, что шепчет столетний лес... Мне
кажется, что со мной вместе по зеленым горам ходит тень дорогого когда-то
человека, память о котором неразрывно связана вот с этими зелеными горами,
где он являлся единственным хозяином. Без этого странного человека в горах
чего-то недостает, и я иногда на охоте невольно вздрагивал и пугался, когда
слышался его голос и осторожные, крадущиеся шаги.
Сквозь чуткий и тонкий сон самых ранних детских воспоминаний я вижу
тощую, сгорбленную фигуру, которая на правом клиросе нашей маленькой
деревянной заводской церкви каждое воскресенье читала совершенно непонятным
бормотком и пела дребезжавшим старческим голосом. Это был самый
ветхозаветный дьячок, Николай Матвеич. Мочального цвета жиденькие волосы
были заплетены в две тонкие косички и запрятаны за высокий воротник
праздничного казинетового подрясника; такого же цвета усы и какая-то
чахлая, точно заморенная бородка, русский нос картошкой, маленькие серые
глаза с крошечным зрачком, тонкая загорелая шея, точно разграфленная
глубокими морщинами, круглые очки в медной оправе, берестяная табакерка в
кармане, легкое покашливанье и несоразмерно тяжелые шаги благодаря
праздничным новым сапогам - все это составляло одно целое. Заскорузлые руки
с узловатыми, скрюченными пальцами умело и ловко держали топор и с трудом
перелистывали закапанные воском страницы богослужебных книг, что меня
постоянно удивляло.
Это был, так сказать, праздничный портрет Николая Матвеича, как и его
праздничное бормотанье на клиросе.
- Точно глухарь бормочет на лиственнице, - говорил охотник Емелька,
закадычный друг и приятель Николая Матвеича.
Служба в церкви кончалась. Народ расходился. Я садился к окну и ждал,
когда последними из церкви выйдут охотник Емелька, дьячок Матвеич и еще
кто-нибудь из стариков. Они выходили степенно и не торопясь пересекали
площадь, минуя базар. Наш кучер Яков тоже ждал этого момента и с хохлацким
юмором говорил:
- Эге, Матвеич втикае до шинка...
Мне было каждый раз обидно за Матвеича, потому что все знали, куда он
идет, и подшучивали над стариком. Наверно, и ему совестно идти через
площадь, и он делал такой вид, как будто идет куда-нибудь по делу. У нас в
заводе был всего один кабак, и это таинственное место мне казалось
вместилищем всякой гадости. Дальше я решительно не мог себе представить
Матвеича именно в кабаке: сейчас был на клиросе, читал и пел божественное,
и сейчас же кабак... Мне делалось жаль старика и хотелось крикнуть:
"Николай Матвеич, идите домой чай пить... Никто не будет над вами
смеяться". Через некоторое время Матвеич возвращался домой, но уже другой
дорогой, задами огородов. Он шел сгорбившись, слегка колеблющейся походкой,
делая неверные жесты одной рукой, а другой поддерживая расходившиеся полы
своего подрясника. На ходу он что-то бормотал себе под нос и снимал меховую
оленью шапку собственной работы, в которой ходил и зиму и лето. За ним
разбитой походкой обыкновенно плелся Емелька, тоже размахивавший руками и
борм



Назад